Дневник lunni

Нет, на самом деле мне нечего скрывать. Мешает только мораль. Я лучше всем лично в глаза или в приватных сообщениях всё расскажу, чем писать пост в основном дневнике, где меня (да и тех людей, о которых мне хочется писать) знает почти половина ресурса. Просто это уже пошло и похоже на мыльную оперу. Мальчики, девочки, трансвеститы, флегматичный я, истеричный Джул,  любопытные девочки в неограниченных количествах, ревнивая и обидчивая Юки, напридумывавшая себе неизвестно что Лерочка и компания психов-фанатиков, которым не дают покоя то мои стихи, то наличие у меня души, то слишком затянувшееся отсутствие психостимуляторов в моём организме... Ах, ну и Аллочка, конечно же. Которая с какого-то перепуга считает, что понимает мои стихи - и именно поэтому выкладывает их чёрт-те где без копирайта, меняя строчки и искажая смысл до неузнаваемости. Аллочке 61 год. Мне на это поначалу было фиолетово (да скорее, даже радовало), пока она не начала себя вести как четырнадцатилетняя ванилька. Вот ничего, кстати, против конкретно ванилек не имею, но упрямые дурочки, скандалящие на ровном месте, сующие любопытный нос, куда не надо, и совершенно не умеющие держать язык за зубами, несколько вымораживают. При этом, возраст их никакого значения не имеет. 

Впрочем, Аллочка - это в жизни не самое страшное, она может быть даже милой. Страшен весь этот балаган в общем. Я замкнулся, и перестал писать посты вообще, потому что писать, выбирая слова - это что-то совершенно нереальное. Неприятное. И уж конечно не даёт того эффекта, который всегда достигался мной написанием этих самых постов. Сброса эмоций, и подробного анализа текущего положения вещей. 

А положение вещей в данный момент следующее...

Чуть больше месяца назад я переехал к Юки, прихватив с собой Спайка и все наши вещи. Недели две выносил отсюда горы мусора и отмывал грязь примерно десятилетней давности. Потом явился Джокер, приволок с собой двух хиппи из Заречного, пятнадцать флаконов гликодина и три пакетика спайса. От смеси DXM и спайса Ланке поплохело, и она полночи обнималась с унитазом, умудрившись так и уснуть. Часа в три проснулась, и уехала на такси домой, потому что родители её спокойно отпускают в Москву или на какой-нибудь фест, но категорически не дают ночевать у друзей. Я этого не понимаю, и меня раздражает её позиция. Девке двадцать лет, но она не может послать родителей в пешее эротическое путешествие, предпочитая ходить до дома пешком или тратить деньги на такси, или вообще врать, что едет в другой город на день рождения, фест, концерт - нужное подчеркнуть. Ладно б несовершеннолетняя была, но ей ДВАДЦАТЬ, блядь! Амёба, блин, бесхарактерная. И бесит это, видимо, меня одного, потому что больше никто ей ничего не высказывает. 

Кажется, посылать нахуй всех, кто слишком много на себя берёт, способен я один. Самому за себя решать, что делать, с кем спать и где жить - это нормально. Отдавать "долги" родителям - не совсем. Для кого-то, может, и умилительно: о, сын/дочь помогает, заботится, готовит-убирает и дома ночует, благодарный ребёнок, хорошо воспитали. Однако... Говорил много раз и скажу ещё - никто родителям ничего не должен. Рожали сами? Сами. Понимали, на что идут? Должны были. Ребёнок - это не долгосрочный вклад в банк под проценты. Тот, кто рожал именно вот с такой целью - чтоб спастись от одиночества, чтоб кто-то "стакан воды подал", чтобы было с кого через суд потребовать опекунство в старости (в этой стране такой маразм предусмотрен законом!) - просто обязан получить жестокой реальностью по башке. Родителям, которые не любят и не понимают своего ребёнка, думая только о себе и о практической пользе этого самого ребёнка для себя, уж точно никто ничего не должен. Серьёзно. Я сейчас хочу сказать что-то очень злое, грубое и точное - но не получается. Я просто не могу понять, почему ложь лучше, чем правда. Может, горькая, жёсткая - но правда. Что ей стоит сказать - извините, дорогие родители, но я молодая и красивая, я не собираюсь ждать Дэна из армии, ибо уже семь месяцев встречаюсь с другим, и хочу ночевать у него дома. Что ей стоит сказать это же самое своим так называемым друзьям - то есть, людям, которые знакомы и с ней, и с этим самым Дэном? Нет же, прятаться надо, как в детсаду - слухи ей, видите ли, не нужны до ноября (в ноябре Дэн вернётся). Спайк тоже дебил, терпит все эти выверты профессиональной стервы, и обожает её, не желая слушать вообще никакой критики в её адрес. Ждём ноября. Ну естественно, если Дэн рискнёт выёбываться на Cпайка, мало ему не покажется, но заступаться за Ланку мне не хочется от слова "совсем". Решит поправить ей мордашку - правильно сделает. Потому, что меня надо слушать, я никогда не советую хуйни, и в межличностных отношениях разбираюсь. Кстати, того Дэна она вообще увела у какой-то девушки, с которой он встречался. А потом она естественно сделает глупые глазки и скажет - ой, я девушка, я слабая, ой, а защитите меня кто-нибудь. Нет, я сейчас совершенно не о том, что надо парней из армии дожидаться - хуйня это всё и пустое морализаторство, да к тому же, был бы умный, откосил бы, или заныкался бы так, что никто бы не нашёл. И не о том, что "уводить" нельзя - мужик не корова, своё мнение должно быть. Если его нет, и если всё-таки корова - его проблемы, и тех девушек, которые с ним, эээ, как там это... "встречаются". Я сейчас о том, что за свои поступки надо отвечать, а не так - что-то сделал, чего-то захотел, а последствия сего осознать не судьба - всё же "как-нибудь само устроится". Не устроится, блядь. А когда-нибудь - и вовсе закончится переломанными костями и реанимацией.

На самом деле, я к ней неравнодушен. Правда. То есть, в принципе, весьма хорошо отношусь. Потому и бешусь. Я просто в курсе, что знаю жизнь далеко не на свои двадцать три года. Морально мне гораздо больше. Я двадцатилетнее существо с опытом старика и душой подростка. Я долбаный ходячий парадокс - но я же не читаю моралей. Я не учу ничему чистому-светлому-правильному, я только пытаюсь облегчить жизнь всем, кто меня окружает. Облегчить, и сделать её интересной, насыщенной, не лишённой цели. Странно, что мои  биоровесники хотят только пить, обдалбываться, и смотреть приколы из инета - вроде +100500 и т.п., а пятнадцатилетние подростки понимают симфоническую музыку и читают честные, живые стихи - Летова, Никонова, Маяковского, что-то из серебряного века. Меня шокирует это. Вот предложи я сейчас Спайку или Ланке сходить со мной в областную филармонию - на меня ж как на идиота посмотрят. Наверное, с какой-то стороны я ещё и хипстер (впрочем, я нахожу что-то понятное в любой молодёжной культуре). Присутствуют какие-то черты интеллектуального снобизма. Но это уже вынужденно. Я не могу читать низкопробное фентези, всех этих ведьмаков и сталкеров... Я просто засыпаю. А то, что мне интересно, и хотелось бы с кем-то обсудить - никто осилить не в состоянии. А если и осилят, то нихрена не поймут и ничего сказать не смогут. Ну, как в школе:

- Вася, ты прочитал Горе от ума?

- Прочитал...

- И о чём это произведение?

- Ну, эта... самое... про горе.

- Какое горе, ты что несёшь?

- Ну... от ума, гы-гы.

В школе я думал, что они так говорят потому, что на самом деле не читали и даже не открывали. Теперь понимаю, что нет - читали, добросовестно, каждую строчку. Вот только не поняли при этом ровным счётом нихуя.

Зато они прекрасно понимают всё, что написано на behigh.org, ищут третье плато, и пытаются расширять сознание. Вот уж было бы, что расширять...

Нет, я тоже наркоман (в последнее время - больше наркофетишист - кажется, назад в бездну пути мне уже нет), но мне и без того есть, чем заняться. Смысл какой в психостимуляторах-то, если в голове одни приколы, чтоб им повылазило? Глубинный смысл этих самых приколов открывается, наверное. Нет, реально - не понимаю.

И фильмы я странные какие-то смотрю. Нежно люблю артхаус и какие-то полуподпольные вещи. В последнюю неделю посмотрел "Все умрут, а я останусь" и "Школу" сто раз помянутой в инете нехорошими словами Германики - и влюбился. Если и дальше будет продолжать в том же духе, будет очень неплохо. Я не люблю крутые спецэффекты, мне наплевать на огромные бюджеты и тиражированные мордашки стареющих голливудских див. Я люблю грубый, почти агрессивный реализм и люблю узнавать в характерах персонажей произведения себя и своих знакомых. Это реально стимулирует мозговую деятельность, какой-то творческий процесс в голове. Оставляет, подчас, совершенно неизгладимые впечатления. Это хочется пересматривать, переосмысливать, разглядывать под разными углами. 

Германика начинала, как документальщик, а я огромный ценитель документальной кинематографии - видимо, поэтому и понравилось. 

Почему-то её внешность и манера речи не вызывает особой симпатии (даже наоборот), и совершенно не ассоциируется с её работами. Когда смотришь сначала её фильмы, а потом видишь её саму - это весьма сильный разрыв шаблона :) Впрочем, меня мало чем можно всерьёз шокировать, к счастью или к сожалению. 

Музыка - отдельной строкой. Я меломан с очень раннего детства, у меня за плечами море прослушанных коллективов, альбомов и стилей. Что-то осталось в одном из периодов жизни в качестве своеобразного саундтрека к какому-то уровню настроения, осознания, возраста, мироощущения, что-то прошло нитью по всем этим периодам - однозначно <i>моё</i>, любимое, важное, уместное почти всегда. Так вышло, что вот это _моё_ было прекрасно не столько с музыкальной точки зрения, сколько с точки зрения поэтической, текстовой. Самойлов-младший, Летов, Янка... Никонов, в последние полгода  - жаль, что раньше не ознакомился, настолько мне это близко. Так что, вроде как, выходит банальная, часто встречающаяся и повсеместно обстёбываемая картина - в песне важнее текст. Мать же моя тоже утверждала, что поэт из меня, <i>может быть, </i>и выйдет, а вот музыкант - вряд ли. И именно по той причине, что тексты меня могут покорить полностью и без остатка, при весьма слабой музыкальной составляющей. 

На самом деле, есть песни, которые сделаны ради музыки - текст написан под мелодию, и вообще может быть убран нафиг, композиция мало пострадает. Есть - наоборот, музыка просто фоном, для того, чтобы текст легче воспринимался. Случаются гармоничные вещи, где и музыка и текст достойны внимания - таких было много у Агаты Кристи. 

Всё же, у меня очень немало любимых инструменталок. Фолковых или симфонических преимущественно. Но это пришло позже, в детстве реально отдавал предпочтение текстам.

И реальное осознание, что я безумно хочу заниматься музыкой <i>профессионально</i>, на меня тоже не так давно снизошло. Сейчас такое безумное стремление именно разобраться, именно причесывать эти нотки во что-то гармоничное, разбирать по косточкам эти простенькие мелодии, приходящие в голову в немереных количествах и собирать из них что-то реально красивое. В детстве этого не было. Было знание, что я хочу песни писать и петь, но вот как это вообще должно выглядеть - не было представления.

Сейчас, по всей видимости, будет на это время. И возможности.
****
Отдельной историей - Джул. Я влюбился очень сильно, слишком даже. Никакие зароки от этого не помогли. И слишком долго уже не общаемся, и слишком много наговорил мне этот человек - обидного, несправедливого, страшного. И слишком многого не понял из того, что я старался донести. А я ошибся. Я не скрывал ничего, ибо скрывать - противоречит моим принципам, я просто уходил от опасных тем, от тех, что вызывали у Джул резкое неприятие, и желание поучить меня уму-разуму. А так же - чести, совести и чувству долга. А потом я устал уходить. Я устал чем-то притворяться и идти на компромиссы - не моё это и никогда моим не было. Взял и высказался по всем этим темам разом. Жёстко, прямо и честно.

И Джул, с Аллочкой на пару, решили, что я опять на внутривенном употреблении, а заодно - и на системе. У Аллочки даже ума хватило мне это высказать, а в конце поинтересоваться, так это или нет. Крайне обидно было, ведь многих подробностей не знал никто, кроме Джул... Я не рассказывал больше никому. И именно этот человек до такого додумался. Охуеть просто. И вот нет бы разлюбить и забыть - просто замкнулся, закрылся, да на проповеди колючки вытаращивал, как ёжик. 

Полгода живу, как в воду опущенный, нашёл кучу занятий, только бы не думать и не вспоминать. Хистори асечная канула в Лету вместе со слетевшей виндой, и я притворяюсь перед самим собой, что мне на это похуй, что мне не хочется перечитывать нашу переписку. На самом деле, хорошо, что так вышло. Иначе я бы перечитал. И впал бы в совершенно невыгодное мне сейчас состояние. 

Я люблю. И буду помнить все свои эмоции, всё то, что у меня вызывал (и вызывает, увы) этот человек. Нет сил обижаться и злиться.

Я показал Юки Ghosts и Earth Song Майкла Джексона, а потом мы плакали, обнявшись, но каждый - о своём. Её просто тронуло, а я вспоминал, кто, где и когда показал мне это впервые. 

Я показал Юки мульт по Пратчетту - Роковая музыка, и мне было так приятно и радостно, что ей понравилось, что она поняла. А потом я спросил её, может ли, по её мнению, человек, посоветовавший мне это посмотреть, быть в действительности "нормальным", "цивилом", и мечтать лишь о высокооплачиваемой работе, да соответствии представлению обывателей о морали и нравственности.

Нет.
<i>Нет!</i>
НЕТ!!!

Не может. Джул себя предаёт и обманывает, стремясь в эту ёбаную нормальность, а я не могу на это смотреть, мне больно. И жуткое, липкое ощущение неправильности, неуместности, нереальности того, что это происходит здесь и сейчас.

Sag mir warum...

Скажите мне, ради чего люди добровольно выбирают смерть заживо? Флэты, вписки, другие города, интересные люди, никакой постоянной работы, сумасшедшие приятели, день с ночью, переставленные местами, алкоголь, план, громкая музыка, творчество, оглядывающиеся прохожие, рок-концерты, слэм, free love, child free, феньки до локтей, окровавленные бинты, лезвия, чужая кровь в ванной и на губах, ветер в ушах, крыша и десять этажей внизу... А если умереть - то молодым, красивым, счастливым и <i>свободным</i>. Вот разве можно это всё менять на бытовуху, сопливых спиногрызов, многолетнее хождение по маршруту дом-работа-дом (в одно и то же время, постоянно) и плазменные панели да кожаные диваны в качестве единственного стремления и единственного удовлетворения?

Как это вообще?

Выть хочется.

Джули, каааак... 

Хоть бы кто объяснил. Не, говорят, мол, подрастёшь - поймёшь. А некуда уже расти. Я уже состариться успел и устать, но лучше я просто куплю коньяка, и недельку-другую поваляюсь в кровати в обнимку с бутылкой, сигаретами и плеером, отдохну, и буду дальше дышать. Жить. Это - жизнь. Если жить окончательно надоело - лучше пойти и сдохнуть /хотя бы условно <i>красиво</i>/, чем в зомби превращаться.

Я не верю, я не мог влюбиться в зомби. Обывателей я чую за километр, даже в тех, кто притворяется по молодости лет неформалом или чем-то вроде того. Джули не зомби. Или... уже... Не знаю. Слишком долго не разговаривали по душам, искренне. Не знаю.

Я, наверное, что-то ещё тут напишу. Позже. Много всего накопилось, и очень нужна возможность быть откровенным.

Он был обычным человеком. Он жил в пятом доме, вверх по правой стороне улицы. Дом тоже был обычный, серая, блочная пятиэтажка. Типовая застройка. Его квартира на пятом этаже тоже не отличалась необычностью. В ней не было ничего лишнего - даже занавесок на окнах и милых кружек с котятами. Туда никогда не ступала нога женщины, да и вообще ничья, кроме его собственной. У него был диван, кресло и телевизор. Больше ничего. 

 Он был непривлекателен, немолод - хотя определить его возраст никто бы не смог. Ему с одинаковым успехом можно было дать как двадцать, так и сорок. Невысокий, со слегка косолапой походкой, и серыми глазами, подсвеченными жёлтыми полосками - словно свидетельство какой-то скрытой болезни. Но он решительно ничем не болел. 

Он не выбирался на дачные шашлыки с друзьями, он не отмечал дней своего рождения - а если и отмечал, то об этом никому ничего не было известно. Соседи видели его лишь тогда, когда он выходил за продуктами или в банк. Никто не знал, откуда у него деньги - но они у него были, что позволяло ему не работать и вести свою слишком обычную уединённую жизнь. Почти никто не мог бы с уверенностью сказать, как его зовут - наверняка тоже что-то обычное.

У него не было темного прошлого и страшных воспоминаний. У него не было ни малейшей причины отгораживаться от мира, как не было причины к нему тянуться. А он никогда ничего не делал без причины - уединённость была спонтанной, он вовсе не охранял свою неприкосновенность. Да на неё никто и не посягал. Он был слишком неинтересен, и не останавливал на себе взгляд.

А однажды, в марте, этот человек выполз на площадку в майке и трусах, из последних сил постучал в дверь соседки, и потерял сознание.

Скорая помощь приехала на удивление быстро. Обычного человека привезли в реанимацию, промыли ему желудок, и навтыкали в него капельниц. Врачи сказали обеспокоенной соседке, что он отравился пригоршней транквилизаторов. Совершенно обычная вещь. Необычно лишь отсутствие предсмертной записки - ведь большинство самоубийц её оставляют. Но это такая мелочь. 

Тем более, обычный человек всё-таки умер.

***

Я проснулся в белом. Всё вокруг было белое - потолки, стены, простыни, мои руки. Всё белое. 

Я знал, что я испугался. Знал, что пополз к соседке, едва удерживая сознание, но сил хватило только, чтобы постучать. Я помнил, как глупо цеплялся за свою жизнь. Это было последнее, что я помнил. 

Я ни на секунду не подумал, что я всё-таки смог умереть, что я в раю, или где там мне ещё полагается быть. Нет, я понял, что я в больнице. И сразу решил, что делать мне здесь нечего. Благодаря внутреннему чутью я понял, что на дворе стоит ночь - что ж, будет проще сбежать.

Я аккуратно вынул иглы капельниц из рук - не хватало только порвать кожу и наделать шума. Осознав, что лежу голым под тонкой простынкой, и достать свою одежду не смогу, я решил, что уйду вот прямо в ней. Где-то далеко орали коты. Всё-таки март...

Тот человек, обычный, вряд ли бы решился бегать ранней весной в простыне по городу. Я решился не задумываясь.

Встав с койки, я огляделся по сторонам. В палате я был один - ещё одно маленькое везение. Обмотавшись простынкой на манер древних людей, я аккуратно подобрался к двери, и слегка её приоткрыл. На посту спала молоденькая медсестричка, иногда вздрагивая, и что-то бормоча. Мимо неё я прошёл с лёгкостью.

Так же легко миновав ещё двух медсестричек, и храпящего дедушку-вахтёра, я вылез через подвал на улицу. Было весьма холодно. Но  пройти мне нужно было, по счастью, всего пару автобусных остановок.

И ничто в жизни мне не давалось так легко и так тяжело, как эта дорога домой. Но я её прошёл. 

Я влез в свою квартиру с крыши, через балкон, разбив стекло балконной двери попавшейся под руку палкой, и оцарапав живот об острые края осколков.

Потом я долго трясся, закутавшись в одеяло, и часа два пил на кухне горячий чай. Из-за разбитого стекла в квартире быстро стало холодно, и мне пришлось переклеивать немаленькое отверстие широким скотчем, а после занавешивать одеялами.

Когда я, наконец, уснул, начало светать.

Впереди были чуть ли не первая в моей жизни серьёзная простуда, разборки с соседями, увидевшими разбитое стекло, и окончательные похороны обычного человека. Едва встав с постели, я отправился менять документы. Моё имя Март - отныне и навсегда.

***

Он говорит, что был обычным. Я ему не верю. Я не знаю более сумасшедшего человека. Он носит рваные джинсы и растянутую футболку с Джимом Моррисоном. Он подошёл ко мне на улице, и предложил мне покурить с ним анаши. Я думал, он пьян, или шутит. Он был абсолютно трезв и говорил всерьёз. Господи, да я же мог оказаться работником наркоконтроля, ну или просто сознательным гражданином! У него были бы проблемы.

Кстати, я и был сознательным гражданином. Я бы сказал, что и сейчас им остаюсь - но это слишком самонадеянно. Март бешеный, и имя у него странное, и сам он настолько ненормальный, что я не знаю, как эта земля его носит. Общаясь с ним невозможно не принять на себя часть его сумасшествия.

Но моя тогдашняя сознательность не помешала мне согласиться. Конечно, я задыхался и отфыркивался, а он терпеливо учил меня, и даже не смеялся надо мной.

- Вдыхаешь до предела, сколько сможешь, и держишь в легких как можно дольше.

- Я не могу!

- Всё ты можешь. Я же могу - значит, можешь и ты. Не выдыхай так быстро, не подействует.

- А я хочу, чтобы подействовало? - Я действительно не знал.

- Конечно, хочешь.

Позже он учил меня самого забивать косяки, и это выглядело как школьный урок - он рассказывал и показывал с таким видом, словно это действительно какая-то наука, и совершенно необходимый навык.

Он спросил моё имя через месяц знакомства.

- Макс? А я Март. Максами любят называть котов, знаешь? Получается мартовский кот.

Я так и не решился уточнить, почему он получается. Но, конечно, понял, из кого.

Мы шатались по самым странным местам в городе. Его влекло всё незаконное, всё опасное для жизни и здоровья. Адреналин и эпатаж. Я потерял связь со старыми приятелями, я позабыл родительский дом, и моя жена убежала в неизвестном направлении, а я этого практически не заметил. Я постоянно торчал у него, поглощая пиво и рок-музыку в невероятных количествах.  

- Март, давно хотел спросить... Сколько тебе лет?

- Думаю, пятнадцать. Хочешь паспортный возраст?

- Мне просто интересно.

- Сейчас, только найду паспорт.

Он его нашёл, и я не удержался от удивлённого вскрика.

- Тридцать пять?!

- Не-а, тебе показалось. Либо в паспортном столе что-то перепутали.

И я с радостью поверил ему. Конечно, перепутали, господи... Невозможно прожить столько лет, и быть столь безголовым. 

Его безголовость меня радовала и пугала одновременно. Мне было страшно за него. Мне всегда будет за него страшно.

***

Знаете, я почти ничего не помню из той жизни. Той, до переломного марта. Наверное, потому, что оттуда вовсе нечего помнить. Там почти ничего не происходило. Нет, я могу рассказать. Родился, жил, учился. Не был хулиганом, не был прилежным учеником. Не был покорителем сердец, не был изгоем. Никем не был. В семнадцать лет, после выпускного, лишился невинности с девочкой-одноклассницей. Девочка забеременела. Женился. Она умерла при родах. Мне было всё равно. Я даже не помню, как её звали. 

Потом? Потом просто был. Безразлично похоронил родителей - их тоже почти не помню. Узнал, что имею счёт в банке с немаленькой суммой, и всю жизнь могу жить на проценты. Ещё были кроссворды. Чтобы не скучно. И так - больше пятнадцати лет. Жил? Нет. Ни в коем случае. Это даже не существование. Это антисуществование. Почему я его продолжал? Не знаю. Я над этим не задумывался. А когда случайно задумался... Впрочем, про это уже говорилось.

Одного не могу понять – почему испугался. Почему пополз к соседке, не зная даже её имени. Почему уцепился за свою жизнь, которой у меня и не было никогда. Почему?

Странно, но я почти уверен, что за свою нынешнюю жизнь я цепляться не стану. Я и так не цепляюсь, наоборот, бегаю по лезвию бритвы. Макс думает, что я этого не понимаю. Он вообще наивный. Понимаю. Но в том и есть парадоксальный секрет - по-настоящему живут лишь те, кто не держится за жизнь. Добавил бы ещё «не боится смерти». Но её все боятся. Как дети боятся тёмных комнат. Разница лишь в том, что кто-то, несмотря на страх, лезет в эти тёмные комнаты. И пытается подружиться с чудовищами, которые там живут.

Вот тот же Макс – тоже тёмная комната. Естественно, я рисковал, когда подошёл на улице к незнакомому человеку, и предложил заняться, в сущности, противозаконным делом. Причём, я даже не был уверен в оправданности такого риска. У меня не было никаких намерений в отношении него. Вообще. Просто я стал ребёнком. Который смотрит вокруг, и видит мир. Разнообразный. Красивый. Я восхищался всем подряд без разбору. Мне <i>захотелось</i> к нему подойти.

И я не ошибся дверью. Темная комната была полна одиночества и пустоты, той самой серой обычности и невозможности что-либо с этим поделать. Там не было боли и обречённости, нет. Там был покой и смирение. Если развивать сравнение с комнатой и ребенком - ребенок нашёл чудовище, над которым заплакал. Ребёнок увидел самого себя.

Будто бы я всю жизнь был таким. Или спал, но вдруг проснулся. Будто бы всю жизнь совращал с пути истинного порядочных, женатых граждан. Бедная девочка, его жена. Бедная девочка. Но он же и не любил её вовсе. Он полюбил меня. Мне совершенно наплевать, насколько двусмысленно это звучит. Может, и есть она, двусмысленность. 

Мы ведь и по гей-клубам таскались, в числе прочих. Однажды в лесбийский заявились, держась за руки и изображая девочек. Это несложно, они в большинстве подчеркнуто-брутальны, и девушек в них выдают только некоторые физиологические особенности, которые легко подделать. Многое было. Ему было страшно и смешно, но он начал жить, начал жить со мной, и позволять мне себя втягивать во всяческие авантюры. Мы спали вместе на одном диване. Просто рядом спали, ругаясь друг на друга за крошки чипсов и пивные пробки, попадающиеся под бок. Сначала он просто оставался ночевать, потому что ночь и поздно уезжать. А потом признался себе, что давно переехал ко мне. Без чемоданов и собираний вещей. Все те вещи остались в той жизни. В этой у него давно были другие. Нужные. 

Вскоре я уже не мог представить утро без его опухшей небритой физиономии, и фразы: "Братух, у нас есть чего-нибудь пожрать?"

И он вряд ли представлял что-то другое. Нередко мы закатывали оргии с кучей девиц, реками алкоголя и милицией, вызванной соседями. Но милиция уезжала, девицы разбегались, позабыв нижнее бельё, а мы оставались - разбирать мусор, и распихивать по углам составные части бедлама, называя это уборкой. Мы оставались ценить то, что у нас есть.

****

Это была его идея. Он купил себе мотоцикл, а потом уговорил меня на приобретение второго. Чтобы мы снова были вместе. Я так привык к тому, что он постоянно маячит рядом, что не особо и сопротивлялся. Ну и что, что не умею. Он тоже не умеет. Но Март есть Март, у него влёт получается всё, что только взбредает в голову. Со мной сложнее, но куда бы я, к чертям, делся?! 

Хотя, как раз к ним я и отправился. 

****

Он так улыбался. Он так безумно улыбался, что можно было умереть от сердечного приступа, наблюдая. Он сказал, что ему не больно. Сказал это так, что я моментально принял на себя добрую половину этой самой боли. Надо ж было так упасть, черт возьми. НАДО ЖЕ БЫЛО!!!

Вот тогда я и понял всё. Вызвал скорую, и пока дожидался... МЫ дожидались... Я орал на всю округу, что люблю его, хотя вокруг уже собралась толпа зевак. И слизывал кровь с его рук. А он всё улыбался.

Уже и двусмысленность была потеряна навсегда. И когда его увозили на скорой, я, конечно, поехал с ним. Наплевав на то, что подумают врачи. Когда меня спросили, кто я потерпевшему, я сказал: "Друг. Брат. Я ему вообще ВСЁ." Очевидно, сказал таким тоном, что больше ни о чём меня не спрашивали.

- Можете зайти.

Я шёл, рассеянно думая, что не смогу видеть его мёртвым.

Я сел возле койки, посмотрел на его спокойное лицо, и повторил, что люблю его.

- Я тебя тоже.

И он открыл глаза.

21 января 2010

4:40